Жизнь
в историях

«Я бы очень хотел, чтобы сделали сериал по роману "Ада"»: открытое интервью с набоковедом Брайаном Бойдом

С 30 июня по 4 июля в России прошли Набоковские чтения, в рамках этого события состоялось выступление и открытое интервью Брайана Бойда — пожалуй, главного биографа Владимира Набокова. Профессор рассказал о знакомстве с писателем, новой книге набоковских текстов «Think, Write, Speak», которую он подготовил вместе с Анастасией Толстой, и ответил на вопросы слушателей.

Брайан Бойд

«Я бы очень хотел, чтобы сделали сериал по роману "Ада"»: открытое интервью с набоковедом Брайаном Бойдом

С любезного соглашения организаторов Набоковских чтений мы публикуем расшифровку состоявшейся беседы. Переводчики: Геннадий Креймер, Александра Глебовская, Татьяна Пономарева, Полина Бояркина.

«Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»): ищу, собираю, редактирую, перевожу

Мне очень приятно, пускай хотя бы виртуально, снова побывать в России, на очередных Набоковских чтениях, с тем чтобы представить новые тексты Набокова — эссе, рецензии, интервью — тем, кто не в силах насытиться его творчеством. И ничего, что многие из этих текстов могут быть уже знакомы читателям по прежним разрозненным публикациям, список которых приводится в начале сборника «Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»).

Мне кажется, что большую часть своих любимых набоковских изречений и откровений англоязычные набоковеды почерпнули из «Строгих суждений» («Strong Opinions»), сборника набоковских эссе, рецензий и интервью, опубликованного в 1973 году.

«Строгие суждения» занимают особое место в моем сердце. Они появились в Новой Зеландии в 1974 году, вскоре после того, как я закончил свою магистерскую диссертацию о трех последних романах Набокова: «Бледный огонь», «Ада» и «Прозрачные предметы». Открыв «Строгие суждения», я прочитал ранее неопубликованное интервью 1972 года, где Набоков был явно расстроен тем, что никто из читателей не справился с загадкой его последнего романа «Прозрачные предметы»: рассказчик — это призрак романиста Р., персонажа этой истории. В своей диссертации я давал разгадку, используя ту же логику, которую Набоков предлагал в своем интервью. Чтобы показать, что задача может быть решена без подсказки, я отправил ему мою магистерскую диссертацию с оплаченной обратной пересылкой. Мне ответила Вера, передав от своего мужа благодарность и похвалу и вернув диссертацию с карандашными пометками на полях в тех местах, где я допустил ошибки: «Нет!» с восклицательным знаком и правильный ответ. (Мне был двадцать один год; диссертация была написана за шесть недель и действительно оставляла желать лучшего.)

Набоков был явно расстроен тем, что никто из читателей не справился с загадкой его последнего романа «Прозрачные предметы»: рассказчик — это призрак романиста Р., персонажа этой истории.

Закончив магистерскую работу, я думал, что распрощался и с Набоковым. Если бы! В Университете Торонто я начал писать кандидатскую диссертацию об американском писателе Джоне Барте, но тема мне наскучила. И вдруг я случайно нашел новый и более точный ответ на небольшую загадку на первой странице «Ады», до этого не подозревая, что у нее есть более глубокое и содержательное решение. И вот в 24 года я снова взялся за «Аду», которая начала для меня взрываться новой жизнью, строка за строкой; поэтому я переключился на Набокова и его «Аду» в качестве темы моей диссертации и ни разу об этом не пожалел.

Думаю, что я не смог бы сделать тех открытий, которые я сделал в диссертации — и которые впоследствии вошли в мою первую книгу «„Ада“ Набокова: место сознания», — если бы не один из моих любимых отрывков из «Строгих суждений»:

«Реальность — вещь очень субъективная. Я могу определить ее только как некое постепенное накопление информации или как специализацию. Рассмотрим, к примеру, лилию или любой другой природный объект: лилия более реальна для натуралиста, чем для обычного человека, но она еще более реальна для ботаника. Еще одна ступень реальности достигается ботаником — специалистом по лилиям. Вы можете, так сказать, подбираться к реальности все ближе и ближе; но вы никогда не подойдете достаточно близко, так как реальность — бесконечная череда ступеней, уровней восприятия, двойных днищ, и в этом смысле она неутолима, недостижима. Вы можете узнавать о предмете все больше и больше, но вы никогда не узнаете о нем всего: это безнадежно».

Этот отрывок помог мне проникнуть в глубину набоковской эпистемологии и метафизики. Без него я не смог бы свести воедино набоковскую философию в своей диссертации; без него мне недостало бы вдохновения, чтобы углубиться в скрытые проблемы «Ады», а двадцать лет спустя написать книгу о «Бледном огне».

И, понимая, какие бесценные сведения содержатся в набоковских интервью, я, едва переключившись на диссертацию о Набокове, начал заказывать через межбиблиотечный абонемент Университета Торонто все неизвестные мне набоковские тексты. Я даже заказал по межбиблиотечному абонементу первую книгу Набокова «Стихи» 1916 года, зная, что во всей Америке существовал только один ее экземпляр, незадолго до этого проданный частному коллекционеру за 10000$ (почти 50000$ сегодня). Я не ожидал получить его, но, к моему большому удивлению, через несколько месяцев из Ленинской библиотеки поступил экземпляр с запретом фотокопировать текст. Как я поступил первым делом? Правильно, я всю ее скопировал, постаравшись не повредить страницы.

Но большая часть из того, что я заказывал, были интервью, эссе и рецензии, некоторые из «Руля», некоторые из «New York Sun». Прочитанное приводило меня в восхищение: зернистые фотокопии, иногда с негативов на микрофильмах, позволили мне увидеть писателя и человека с новых сторон и с новой ясностью. Я изучил другие материалы, которые смог найти в университетской библиотеке, не прибегая к межбиблиотечному обмену, например все рецензии в «New Republic», напечатанные в первый год пребывания Набокова в США. К счастью, уже была опубликована библиография Эндрю Филда, которая помогла мне определить направления моих поисков. Но, несмотря на то что Вера Набокова помогала Дитеру Циммеру составить первую библиографию Набокова, опубликованную в 1963 году, а затем вместе с мужем помогала Филду составить ее расширенную версию, библиография Филда, как и все его работы, оказалась полна ошибок и пропусков. Некоторые из них я мог исправить, обратившись к общим ежегодным периодическим библиографиям.

Вы можете узнавать о предмете все больше и больше, но вы никогда не узнаете о нем всего: это безнадежно

Попытки отыскать все, что Набоков опубликовал сам или сказал в интервью, были бесценны для уяснения его философии. Еще один любимый мной отрывок, найденный во время тех давних поисков, взят из рецензии 1940 года для «New York Sun» на книгу философа, не очень известного за пределами его родного Нью-Йорка. Набоков говорит:

»…о старой ловушке дуализма, разделяющей «я» и «не-я», щель между которыми становится, как ни странно, тем шире, чем настойчивее постулируется реальность внешнего мира… Человеческий разум — это ящик, у которого нет осязаемых крышки, стенок и дна, но все же это ящик, и нет на свете способа выйти наружу, одновременно оставаясь внутри». («Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»), P. 154)

Эта цитата была не менее ценна для моего анализа набоковской гносеологии и метафизики.

Первую часть моей диссертации с общим обзором набоковского стиля и философии и их связи я послал Карлу Профферу, который сам был набоковедом, редактором-основателем «Russian Literature Triquarterly» и издательства «Ardis Press», публиковавшего в Америке произведения русской литературы, в том числе советских диссидентов и репринты русских книг Набокова, написанных в эмиграции. Проффер переслал мои главы Вере Набоковой и сообщил мне, что они ей понравились; поэтому в 1979 году я отправил ей полный текст. Перед самым моим отъездом в Новую Зеландию она прислала мне письмо с приглашением приехать к ней в Монтрё, и я тут же изменил свой маршрут на более длинный (после чего прилетел в Новую Зеландию с пятью долларами в кармане, без какой-либо кредитной карточки).

Четыре дня провел я у Веры Евсеевны в Монтрё, вытягивая из нее сведения, нужные мне для библиографии, которую планировал написать, чтобы исправить библиографию Филда, и, пользуясь возможностью, пытался прояснить для себя все те факты, которые в биографии Филда были искажены или проигнорированы.

Через два месяца после того, как я добрался до Окленда, где я работал над постдокторатом по новозеландской литературе, я получил письмо от Веры, которая приглашала меня каталогизировать архив ее мужа. Разумеется, я сразу согласился, и два новозеландских лета, то есть две швейцарских зимы 1979-1980 и 1980-1981 годов, занимался систематизацией набоковского архива.

Во время этой работы мне открылось множество неопубликованных материалов, в частности русские эссе и рецензии и даже некоторые материалы первейшей важности, считавшиеся утраченными, например рукопись «Волшебника», опубликованного в английском переводе в середине 1980-х (я обнаружил его здесь, в «Монтрё-паласе», в 69-м номере, в куче бумаг за письменным столом), и лекции по русской литературе, посвященные не романам и рассказам, — о Пушкине, Грибоедове, Лермонтове, Тютчеве, Фете, Блоке и о многом другом (я обнаружил их в том же помещении, в коробке за буфетом), которые мы со Станиславом Швабриным планируем в скором времени подготовить к изданию.

В 1980 году Вера Набокова довольно неохотно открыла мне доступ и к набоковскому архиву в Библиотеке Конгресса, где я нашел несколько исправленных неопубликованных машинописных рецензий на английском языке. В 1981-м я получил стипендию, позволившую мне взяться не только за библиографию, а и за биографию Набокова. Вернувшись в Монтрё, я подробно изучил не только набоковские рукописи и переписку, но и альбомы и папки с вырезками, которые Вера собирала с 1923 года (в последнее время с помощью своего секретаря), и здесь я обнаружил новые интервью. Еще несколько интервью я обнаружил, когда приехал в США исследовать архивы Уэллсли-колледжа.

Когда биография Набокова была закончена, эпиграфом для первого тома я взял цитату из интервью, обнаруженного, наряду с другими, в списке публикаций, и смог заказать через межбиблиотечный абонемент Университета Торонто. В волшебной и чарующей формуле она обобщает всю набоковскую эпистемологию и метафизику, его ощущение чуда жизни и задает тон всей биографии.

Вопрос: «Что удивляет вас в жизни?»

Набоков: «Чудо сознания, это окно, среди ночи небытия внезапно распахивающееся на залитый солнцем ландшафт».

Великолепно, не правда ли?

Это интервью было опубликовано в 1974-м, но никто из набоковедов его не цитировал. Так же обстояло дело почти со всеми рецензиями и интервью Набокова, не собранными в книгу «Строгие суждения»: как правило, даже серьезные ученые не обращались к этому материалу, несмотря на то что он по-новому освещал набоковские идеи, особенности его ума, его личности, его памяти и его суждений.

Практически сразу после того, как я начал собирать подобный материал, в 1976 году, приступая к диссертации, и особенно с 1979-1980 годов, начав работу в архивах Монтрё и Библиотеки Конгресса, я ощутил острую необходимость в сборнике, продолжающем «Строгие суждения». Но мне все время приходилось заниматься тем или иным неотложным проектом.

В 1980 году Вера Набокова довольно неохотно открыла мне доступ и к набоковскому архиву в Библиотеке Конгресса, где я нашел несколько исправленных неопубликованных машинописных рецензий на английском языке.

Опубликовав биографию («Русские годы» в 1990-м и «Американские годы» в 1991-м) и проверив их французский и русский переводы, я начал писать книгу о Шекспире. Свой рабочий кабинет я решил реорганизовать так, чтобы миновать Набокова (будто это так просто!), но наткнулся на свои папки с материалами для диссертации об «Аде». Мне хотелось избавить гипотетических коллег от адского труда в этом необъятном Саду неземных наслаждений, и с 1993 года я начал порциями, по главе, публиковать комментарии к «Аде», а с 2004-го стал выкладывать этот материал в интернет, связав его гиперссылками, под заглавием «AdaOnline». На сегодняшний день я дошел до главы 45-й из 69, исписав 1500 страниц, так что в целом, думаю, получится около двух с половиной тысяч.

Я готовил к печати английскую прозу Набокова, которая вышла в «Library of America» в 1996-м, затем оказался вовлечен в редактирование набоковских работ о бабочках совместно с энтомологом и писателем-натуралистом Робертом Майклом Пайлом (сборник вышел в 1999 году), а также в полемику с другими набоковедами по поводу «Бледного огня», которая привела меня к радикальному пересмотру интерпретации этого романа и к написанию книги о «Бледном огне» (которая была опубликована в 1999-м и тоже была написана за шесть недель, хотя на этот раз Набокову, полагаю, не пришлось бы ставить крестики на полях).

В то время я уже работал над биографией философа Карла Поппера (несколько его ранних книг, в отличие от поздних, написаны по-немецки) и начинал размышлять о взаимоотношениях литературы и эволюции — но как-то так вышло, что вместе со Стасом Швабриным оказался редактором набоковских переводов русской поэзии: они вышли в свет в 2008 году как «Verses and Versions» (еще с 1979 года я знал, что Вере очень по душе такая затея, и с тех самых пор собирал материалы). А еще я оказался соредактором переводов писем Набокова к жене — вместе с Ольгой Ворониной, которая выполнила бóльшую часть работы (книга увидела свет в 2014 году).

За пару лет до того, как завершилась работа над «Письмами к Вере», литагент, распоряжающийся наследием Набокова, Эндрю Уайли попросил меня оценить одно полученное им предложение. Анастасия Толстая писала в Оксфорде докторскую диссертацию об отвращении у Набокова, в частности в «Короле, даме, валете», задумав выпустить сборник избранных набоковских статей и рецензий, относящихся к тому же десятилетию, что и роман, — к 1920-м годам, — и собиралась их перевести. Поскольку похожим образом обстояло дело с книгами о бабочках Набокова и о его стихотворных переводах, я ответил, что этот материал я собираю с семидесятых годов, что лучше выпустить большой том статей, рецензий и интервью, не вошедших в «Строгие суждения», и что мы с Анастасией можем подготовить его вместе.

Эндрю Уайли и Анастасия быстро дали свое согласие. Наконец-то я получил толчок к тому, чтобы составить книгу, которую обдумывал почти четыре десятка лет. Название нашлось практически сразу. Один из самых ярких и парадоксальных зачинов в предисловии к «Строгим суждениям» звучит так: «Я мыслю как гений, пишу как недюжинный писатель и говорю как дитя». Чтобы дать отсылку к книге-предшественнице и подчеркнуть, что Набоков всегда писал свои интервью, прежде чем их проговорить, я сразу понял, что этот сборник мы назовем «Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»). Тогда я еще не мог знать, как блистательно иллюстратор Чип Кидд обыграет это название на обложке.

Хотя я уже несколько десятилетий работал над материалами для этой книги — собирал, искал, сопоставлял рукописные, машинописные и опубликованные варианты, следил, чтобы ничто не осталось за рамками рассмотрения, даже то, что потом использовано не будет, — мне пришлось гораздо чаще прибегать к межбиблиотечному абонементу. Я консультировался с Морисом Кутюрье, ведущим французским набоковедом, — он нашел пару французских интервью, которые я упустил, и особенно — с Дитером Циммером, который на протяжении почти 60 лет оставался ведущим немецким набоковедом и также составил сборник дополнений к немецкому переводу «Строгих суждений» («Eigensinnige Ansichten»). Этот том был не столь обширным и амбициозным, как наш, но в него вошли некоторые материалы, которые не попались мне на глаза.

Здесь нужно сделать отступление. Когда я неделю назад писал этот текст, я думал, что Дитер еще жив. Но он скончался 19 июня в возрасте 85 лет, о чем я узнал только в среду и с тех пор уже написал некролог, письмо его вдове и перевел его рецензию на немецкую «Лолиту» 1959 года, — Набоков тогда счел, что это лучшее, что написано о его романе. Я не могу не процитировать набоковедам начало и конец своего некролога:

«Скончался Дитер — исследователь, редактор, переводчик, интеллектуально „непогрешимый человек эпохи Возрождения“ (цитирую немецкую „Википедию“), а помимо прочего — важнейший переводчик и редактор Набокова, ученый, дольше всех занимавшийся исследованием его творчества…»

Один из самых ярких и парадоксальных зачинов в предисловии к «Строгим суждениям» звучит так: «Я мыслю как гений, пишу как недюжинный писатель и говорю как дитя».

Теперь — конец некролога:

«Несмотря на все свои достижения в качестве набоковеда, писателя, редактора и деятеля культуры, Дитер был человеком скромным, даже робким, застенчивым, очень сдержанным: он писал Набокову о своей „природной стеснительности“ (24 января 1962 г., архив В. Набокова). На читательско-писательском приеме он норовил сесть за пустой столик — пока к нему не подсаживались; порой до последнего момента было неясно, появится ли он на банкете, на котором предполагался в качестве одного из почетных гостей. Трудно было донести до такого человека, как сильно ты восхищаешься его целеустремленностью, умом и чуткостью, его неизменной любознательностью, дотошностью, упорством, энергией и интеллектуальной щедростью».

Поскольку публикация предназначалась для нерусскоговорящего читателя, мы не стали включать в нее некоторые рецензии, написанные Набоковым по-русски, особенно рецензии на стихи забытых поэтов, где он критикует авторов за языковые и просодические огрехи, — для англоязычного читателя все это лишено смысла. При этом мы включили рецензии на стихи Бунина, Ходасевича и Поплавского и на прозу Ремизова, Куприна и Берберовой. Эти тексты есть в Собрании сочинений, выпущенном «Симпозиумом», но в наш сборник вошли и статьи, опубликованные по-русски только в периодике, например «Об обобщениях», «Несколько слов об убожестве советской беллетристики и попытка установить причины оного» и «Человек и вещи», — они появлялись в русских периодических изданиях после 1990 года, но в сборники не входили.

Кроме того, я отобрал пару вещей, раньше вообще не публиковавшихся: отрывок из черновика рецензии на стихи молодых поэтов (1924 год) с важными замечаниями по поводу Мандельштама (это самый пространный текст Набокова о Мандельштаме, исключая — а может, и включая — его нападки на так называемые адаптации Мандельштама, предпринятые Робертом Лоуэллом в 1969 г.), а также занятную короткую статью 1928 года «Об опере».

По большей части сборник состоит из текстов, опубликованных, но не вошедших ни в сборники — англоязычные уж точно, — ни в сборник «Набоков о Набокове и прочем»: это статьи и рецензии на русском, английском и французском языках, сотня интервью на английском, русском, французском, немецком и итальянском. Один из недостатков «Строгих суждений» — повторы, возникающие от интервью к интервью из-за того, что разные интервьюеры задавали одни и те же вопросы. Как он пишет? Какой у него распорядок дня? Зачем он написал «Лолиту»? Почему Швейцария? На каком языке он думает? Вместо того чтобы приводить тексты интервью целиком, я убрал по мере возможности то, что добавили сами журналисты, и то, о чем Набоков уже говорил в других местах.

«Строгие суждения» почти полностью состоят из набоковских письменных ответов на письменные вопросы, но есть случай, где приведено несколько спонтанных ответов, запечатленных камерой для документального фильма. Я также в основном использовал слова, которые Набоков написал и отредактировал, из рукописных и машинописных вариантов, но местами добавляю спонтанные устные вставки, которые записал интервьюер. Например, заранее подготовленная часть интервью 1974 года с Джеральдом Кларком заканчивается словами:

«Будь у вас выбор, в какой языковой среде вы хотели бы родиться?»

«В русской».

(«Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»), P. 446)

Но я не мог не добавить еще пару отрывков из отчета Кларка о своем интервью с Владимиром Набоковым:

«Он предложил мне выпить — „Хотите джина с тоником?“ — и изобразил изумление, потрясение и непонимание, когда вместо этого я спросил местного швейцарского пива — приятного, хотя и кисловатого Фельдшлёссхена».

«Фельдшлёссхен!.. Фельдшлёссхен — для полевых мышей! Попробуйте немецкое пиво».

«Может быть, ему нравится светлое пиво?» — мягко предположила Вера.

«Дело же не в том, светлое оно или темное, а в том, хорошее или скверное».

Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»), P. 446)

Немного погодя Кларк спросил:

«Если вы когда-нибудь вернетесь в Америку, где вы поселитесь?»

«Калифорния. Калифорния — один из моих любимых штатов. Мне нравится климат, флора и фауна — то есть бабочки. Рядом — и Мексика, и Аляска. К сожалению, я никогда не бывал на Аляске. Это лучшее место для бабочек».

«В какую часть Калифорнии вы бы поехали?»

«Я люблю ее всю. Я люблю Лос-Анджелес, где мы жили, когда я писал сценарий к „Лолите“. До этого я никогда не видел жакаранды, во всяком случае не видел ее цветущей. Помнишь, дорогая? Там была улица, вся усаженная жакарандами».

(«Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»), Р. 446-447)

Фрагмент
Защита Лужина
Слушать в Storytel

Один из недостатков «Строгих суждений» — повторы, возникающие от интервью к интервью из-за того, что разные интервьюеры задавали одни и те же вопросы.

Набоков создавал удивительные словесные маски для своих персонажей: Германа, Федора, Гумберта, Кинбота, Шейда, Вана Вина. Я упоминал знаменитое первое предложение предисловия к «Строгим суждениям». В знаменитом первом предложении послесловия к «Лолите» Набоков пишет: «После моего выступления в роли приятного во всех отношениях Джона Рэя — того персонажа в „Лолите“, который пишет к ней „предисловие“ — любой предложенный от моего имени комментарий может показаться читателю — может даже показаться и мне самому — подражанием Владимиру Набокову, разбирающему свою книгу».

Интервью дают возможность увидеть Набокова без маски или, по крайней мере, в более легкой, прозрачной маске, созданной для данной аудитории и данного момента. Мы соотносим то, что он говорит, и то, как он говорит, с теми или иными слушателями и обстоятельствами, и очень интересно наблюдать, с какими словами писатель, обладающий такими лингвистическими ресурсами, как Набоков, обращается к новой аудитории: к преподавателям и студентам Уэллсли-колледжа, к читателям «Нового русского слова», «Плейбоя» или «Вога», к зрителям популярной телепередачи Бернара Пивó «Апострофы».

Подчас он как будто забывает, что должен играть на публику, и пускается в импровизированный диалог с интервьюером:

«Получается, „Лолита“ — в первую очередь сатира?»

«Вовсе нет! Это очень нежная книга. Американская карта нежности. Моя собственная Америка, воображаемая, вроде макета».

«"Лолита» аморальна?»

«Напротив, в ней очень моральная мораль: не обижай детей. Но именно это делает Гумберт. Мы можем соглашаться с его чувствами к Лолите, но не с его извращением».

«Звучит как церковная проповедь».

«В данном случае природе по пути с Церковью… А Лолита, ведь она жертва, а не маленькая потаскушка … В конце концов, разве я не указал на чудовищность этой истории, дав Лолите мертворожденного ребенка?»

«Но концовка…»

»…показывает нам раскаявшегося Гумберта, не так ли? Хороший читатель должен ощутить покалыванье в уголках глаз, когда Гумберт отдает деньги своей Лолите, повзрослевшей и живущей с другим».

«Порнография?»

«Вы читали маркиза де Сада? Эти оргии? Начинается с одного человека, потом пять, потом пятьдесят, потом зовут садовника! (Неудержимый смех.) Вот вам порнография: количество, не переходящее в качество. Банальщина, а не литература. Цель искусства всегда чиста, всегда нравственна. …Я ненавижу маркиза де Сада».

А в замечательном интервью, которое мне пришлось, за отсутствием рукописи, перевести с итальянской опубликованной версии, Набоков вступает в настоящую дискуссию с интервьюером, писателем-антифашистом Альберто Онгаро. Онгаро хотел доказать, что в 1960-е годы возник новый тип половых отношений; Набоков, писавший в это время «Аду» с ее откровенными сценами и в полной мере пользовавшийся новыми свободами, решительно ему возражал:

«Как вы думаете, возможна ли в наше время любовь, подобная любви Гумберта к Лолите? Полное самозабвение?»

«Гумберт — персонаж отрицательный и образцом в этом смысле служить не может. Но если вы хотели спросить, верю ли я в то, что люди влюбляются точно так же, как и прежде, я отвечу да. Видите ли, я долгое время преподавал в университетах и хорошо знаю молодежь. Я видел влюбленных, видел тех, кто расставался мучительно, и тех, которые расставались безболезненно, как во все, во все времена. Молодые люди, которых я знал, ничем не отличались в своей любви ни от меня в молодости, ни от теперешней молодежи, ни от завтрашней. Повторяю, любовь и любовные отношения всегда одинаковы».

«Не слишком ли рискованно такое утверждение? Если человек в наше время не меняется, как он может развиваться? Это все равно что сказать, что человек всегда тот же, вне зависимости от исторического контекста».

«Я не верю в существование Человека, есть отдельные люди; и люди отличаются друг от друга и одинаковы в своих важнейших аспектах, которые не меняются со временем. А любовь — важнейший аспект. Конечно, возможна эволюция социальная или моральная, но не может быть эволюции любви или чувств, любовных радостей и печалей, которые во все века останутся неизменными».

Другая интервьюерша досаждала Набокову вопросами, которые уже обсуждались в «Строгих суждениях». Когда он попросил ее прочесть «Строгие суждения» и спросить о чем-нибудь другом, она задала ему свой последний вопрос:

«Человек Владимир Набоков и писатель ВН не обязаны гармонировать друг с другом, но что-то общее у них быть должно. Почему вы так настаиваете на разнице между человеком и писателем?»

И Набоков, заявивший в начале «Строгих суждений» «я мыслю как гений», ответил так:

«Как человек я глубоко нравственная, чрезвычайно добродушная, старомодная и довольно бестолковая личность. Как писатель я полная противоположность во всех отношениях. Именно писатель отвечает на ваш последний и лучший вопрос».

«Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak») предлагает нам много нового Набокова и много новых Набоковых.

Открытое интервью с Брайаном Бойдом

Скажите, почему вы выбрали именно Набокова предметом ваших исследований?

Набокова когда-то спросили, почему он выбрал бабочек, он ответил, что это они его выбрали. У меня так же с Набоковым, это он меня выбрал.

После того как я прочел «Бледный огонь», я был поражен бесконечным количеством открытий, которые он приготовил мне, и они до сих пор случаются.

Я одно время интересовался Джойсом и даже планировал написать о нем докторскую, но ни один автор не дает этого ощущения нескончаемых открытий так, как Набоков.

Еще один автор (литературный, в области философии я занимаюсь работами Карла Поппера), исследование которого я бы очень хотел продолжить, — это Шекспир, который так же неисчерпаем — но в другом смысле.

С какого текста вы бы порекомендовали начать читать Набокова?

Зависит от того, кто задает вопрос и насколько он начитан. Если очень серьезно, то я бы предложил «Бледный огонь», если нет, то лучше начать с «Защиты Лужина».

О чем, по вашему мнению, «Ада»? Терра, Антитерра, миры и события? Если это тайнопись, о чем она?

Я написал об этом целых две тысячи страниц, так что не могу ответить с ходу сейчас. Она о столь многом: любви, времени, памяти, реальности, воображении. Я не думаю, что это тайнопись, но в ней действительно много загадок. Наверное, у каждого будет свое восприятие.

Как вы думаете, Набоков как гроссмейстер визуального литературного стиля будет актуален для гипервизуального мира XXI века?

Набоков, безусловно, обладал поразительной силой визуального воображения, но что ему нравилось больше всего, так это гибкость человеческого воображения в процессе представления каких-то словесных крючочков, которые он разбрасывал по текстам. Кажется, это был Якоб Броновски в «Мыслю, пишу, говорю» («Think, Write, Speak»), спросивший его о том, насколько вероятно, что литературой будущего станет кино. Для Набокова это было бы проклятием.

Я считаю, что Набоков дает огромные возможности для визуализации его текстов, адаптации в кино или даже видеоигр, потому что его герои обладают исключительно визуальным воображением: можно вспомнить Федора, который представляет путешествие его отца по центральной Азии, или Кинбота, который полностью в воображении создает несуществующую страну Земблу, или роман «Ада» с его Антитеррой. Все это может быть очень хорошо представлено в кино и других видах визуального искусства. Конечно, я бы очень хотел, чтобы экранизировали «Бледный огонь» или сделали сериал — например, «Нетфликс» — по роману «Ада», состоящий из 20 или 69 серий.

Фрагмент
Лолита
Слушать в Storytel

Конечно, я бы очень хотел, чтобы экранизировали «Бледный огонь» или сделали сериал — например, «Нетфликс» — по роману «Ада», состоящий из 20 или 69 серий.

Можем ли мы на мгновение представить, что набоковская «Лолита» будет опубликована в 2020 году… Какая реакция может возникнуть, на ваш взгляд? В связи с тем, что мы живем в эпоху #metoo и феминизма?

Первое, что приходит в голову, — буквально несколько месяцев назад вышла книга «Му Dark Vanessa» Элизабет Кейт Рассел, отсылающая к «Лолите», она как раз посвящена этой теме. Это история женщины, которую в школе вынудил вступить в сексуальные отношения учитель. Она вспоминает об этом через 15–20 лет — и их отношения гораздо более неоднозначны, чем мы можем представить в текущих обстоятельствах.

И второе — скоро выйдет книга, которая так и будет называться: «Как преподавать роман „Лолита“ в эпоху #metoo». Нужно помнить о том, что в то время, когда роман вышел, многие его читатели, даже самые искушенные, даже критики, скажем Лайонел Триллинг, воспринимали его именно таким образом, что понятно, что их отношение и стало причиной нынешнего движения #metoo. Этого, конечно, совсем не ожидал Набоков, он писал не то, что мужчины прочли — речь именно о мужчинах.

Как вы видите соотношение режимов «game» и «play» в творчестве Владимира Набокова? «Бледный огонь» или «Лолиту» часто приводят в качестве примера «игрового повествования» в современных работах по людологии (исследованию видеоигр — прим. ред.), но мало говорится о том, как «play» (игра слов, постмодернистская игра повествований и дискурсов) превращается в «game» как систему правил, предполагающую возможность поражения. Не могли бы вы прокомментировать это?

В моей первой книге о Набокове я использовал аналогию: каждый роман вообще и, безусловно, каждый роман Набокова — это особая игра со своими правилами. Это правда, что игра в значении «game» имеет набор определенных правил, а игра в значении «play» не обязательно. Я воспринимаю их как находящихся в континууме.

А если обратиться к той части вопроса, в которой говорится об игре как о том, что подразумевает возможный проигрыш, мне кажется, это не относится к набоковским играм. Вы можете пройти не всю настольную игру, но вы будете наслаждаться процессом. Это не проигрыш, это скорее неполная победа. Конечно, возможно, что тот или иной роман при этом будет понят совсем неправильно, но так может быть в случае как с игровым, так и с неигровым текстом.

Поскольку «Лаура» была продана с аукциона, у кого теперь находится коллекция оригинальных карточек и будут ли они когда-либо доступны для публики?

Мне, к сожалению, неизвестна судьба карточек после аукциона, я полагаю, они могут стать доступны широкой публике, если кто-то найдет достаточно денег, чтобы перекупить их у нынешнего частного владельца. Но они изданы в очень хорошем качестве.

Я также обнаружил еще один отрывок из романа, который не вошел в книгу. Там всего две тысячи слов, и интересно, что он относится к очень раннему этапу работы над романом. Я обратил на него внимание агентства, которое занимается изданием Набокова. Но это достаточно неудобная ситуация. Они и так преодолели столько трудностей с публикацией «Лауры», а теперь, оказывается, там есть еще что-то.

Каково было ваше личное впечатление от Веры Набоковой?

Я помню, как повторял ей слово «butterflies» («бабочки»), а она не понимала и переспрашивала: «paradise» («рай»)? Я повторил слово четыре раза, оно достаточно очевидно для набоковского контекста, но она все равно не поняла.

Препятствием было и то, что я всегда хотел получить от нее больше информации, чем она хотела мне дать. Я был неостановим в своем любопытстве, и она была счастлива говорить о Набокове, но, как только дело касалось ее, она моментально замолкала.

Она была достаточно суровой, по собственному признанию, по природе недоверчивой. Это были непростые отношения. Были в ней, безусловно, очарование и ум, но с ней было нелегко.

Я помню, как повторял ей слово «butterflies» («бабочки»), а она не понимала и переспрашивала: «paradise» («рай»)?

Когда вы работали над биографией Набокова, какой эпизод произвел на вас наиболее сильное впечатление?

В определенном смысле убийство отца Набокова. Потому что он написал об этом воспоминания настолько гениальные, что они переносят тебя в его голову в тот самый вечер, когда он узнал об этом.

Но первое, что пришло мне в голову, на самом деле не вошло в книгу, я узнал об этом позже, в 90-е, когда работал с лепидоптерологами над энтомологическими трудами Набокова. Один из них, Курт Джонсон, свел меня со своим наставником Джоном Дауни. Он рассказал историю, которая показывает характер Набокова. Эпизод со смертью отца показывает его мысли изнутри, этот же больше демонстрирует особенности его характера.

Джон Дауни, будучи студентом, подрабатывал водителем грузовиков с углем. Однажды он ехал по горной дороге в штате Юта. Он увидел Набокова и остановился, чтобы спросить, чем тот занимается. Набоков сказал, что он ловит бабочек. Тогда Дауни сказал: «Я тоже ловлю бабочек». Набоков решил, что это неправда. Так они шли, мимо пролетела бабочка, Набоков спросил какая, и Дауни смог ее назвать, а затем другую и еще одну. Тогда Набоков отложил сачок и представился. А позже отдал Дауни все свои записи по голубянкам, которые хранились в Музее сравнительной зоологии, где он руководил отделом чешуекрылых. И Дауни стал ведущим специалистом по голубянкам, вдохновленный Набоковым, абсолютно пораженный его знаниями. А затем передал свои знания Курту Джонсону.

Это удивительная иллюстрация того, как осторожен был Набоков с людьми и как он хотел проверить, действительно ли они достойны, и, если оказывалось, что они достойны, он отдавал им все.

Этот эпизод не вошел в биографию, но с него начинается книга «По следам Набокова», которая вскоре выйдет в России.

Добро пожаловать в мир историй от Storytel!

Вы подписались на рассылку от Storytel. Если она вам придётся не по душе, вы сможете отписаться в конце письма.

Вы уже подписаны на рассылку
Ваш адрес эелектронной почты не прошёл проверку. Свяжитесь с нами
Присоединяйтесь к рассылке историй Storytel

Раз в две недели присылаем дайджест нашего журнала

Нажимая на кнопку, вы соглашаетесть с условиями передачи данных