Жизнь
в историях

Парадоксы Лавкрафта — аристократа, расиста и создателя современной литературы ужасов

20 августа

20 августа 2020 исполняется 130 лет со дня рождения Говарда Филлипса Лавкрафта — аристократа, расиста, затворника и создателя современной литературы ужасов. К юбилею писателя Лиза Биргер объясняет, почему мы никак не можем забыть этого автора и отчего год от года зов Ктулху становится все громче и сильнее.

Говард Лавкрафт

Парадоксы Лавкрафта — аристократа, расиста и создателя современной литературы ужасов

«Я нахожу больше удовольствия в барьерах между мной и современным миром, нежели в связях, соединяющих меня с ним»

Фигура Говарда Лавкрафта окружена противоречиями: от его биографии до роли в современном мире. Он ненавидел современность — но про него, как ни про кого другого, можно сказать, что он придумал или хотя бы оформил на бумаге весь наш современный мир и культуру, в которой страх побеждает разум. Не будь Лавкрафта, мы вряд ли сегодня смотрели бы «Мстителей», читали Нила Геймана, и совсем уж непонятно, на чем выживал бы потерявший половину кассовых сериалов Netflix. Он был расистом, ничуть не скрывавшим своего презрения к разнообразным меньшинствам, — и при этом женился на еврейке, а весь свой немалочисленный архив завещал ближайшему другу, открытому гею. Он утверждал, что ненавидит всех людей (»…Моя ненависть к человеческой скотине растет тем стремительнее, чем больше я наблюдаю за этим проклятым сбродом»), но безмерно любил котов, а все его знакомые отзывались о нем как о милейшем человеке.

Собственно, и нам сегодня нетрудно увидеть его как милейшего человека. Дело в том, что Лавкрафт обожал писать письма — возможно, он был величайшим автором писем в истории. До наших дней дошло почти сто тысяч лавкрафтовских писем. Он сочинял их по 15–20 штук в день и мог исписать до 50 страниц, рассказывая о походе по магазинам или встрече с наиболее симпатичным котиком. Это очередной парадокс Лавкрафта: в текстах он воспевал потустороннее, мрачное, безумное, а в письмах, казалось, вполне смирялся с повседневностью и не без юмора описывал, например, свой ежедневный рацион, состоявший обычно из банки каких-то консервов Campbell. В конце концов именно консервы с растворимым кофе, а не чудовища подсознания довели его до ранней могилы: он умер от рака кишечника в 46 лет.

Слушать отрывок
«Дагон»
Дагон
Дагон

В текстах он воспевал потустороннее, мрачное, безумное, а в письмах, казалось, вполне смирялся с повседневностью.

И это до обидного ранняя смерть даже не потому, что Лавкрафт так мало нам оставил — вполне достаточно, тем более что сам он считал, и небезосновательно, что лучшие вещи были написаны им в молодости. Всю жизнь он играл роль, которая совершенно ему не подходила: рантье, убежденного консерватора, классического аристократа, уполномоченного презирать окружающих с высоты своего аристократического положения. Но со временем взгляды и убеждения менялись. Он не успел стать тем, кем себя воображал, а главное, вернее всего, стал бы кем-то совершенно иным, взгляды бы его вызрели, и нам не пришлось бы больше спорить, стоит ли преклоняться перед автором таких чудовищно непопулярных взглядов и как к этому Лавкрафту относиться из просвещенного нового века.

«В семь лет я носил вымышленное имя Л. Валерий Мессала и пытал воображаемых христиан в амфитеатрах»

Двойственность, как и в целом вся странность Лавкрафта, во многом рождается из его необычного детства. Его мать была дочерью предпринимателя, отец — коммивояжером, но оба происходили из старейших американских семей, ведущих свой род с середины XV века. У отца были приступы психоза, все учащавшиеся, продиктованные, возможно, сифилисом. В итоге он закончил свои дни в психиатрической лечебнице, а мать вернулась в отеческий дом в местечке Провиденс. Что для Лавкрафта оказалось невероятным везением — он рос под строгим присмотром теток и любимого дедушки Уиппла Ван Бюрена Филлипса. Мать была одержима сыном и сдувала с него пылинки, дед давал ему читать античные мифы и арабские сказки и вылечил от страха темноты, заставив пройти несколько темных комнат в семейном поместье. Когда в наше время библиотека Некрасова отмечала день рождения Лавкрафта чтением его произведений в темноте, это было, конечно, идеальное посвящение мастеру ужасов: настоящие монстры рождаются там, где между тобой и твоей фантазией нет никаких преград.

Для Лавкрафта, благодаря уюту отеческого дома и душевной болезни матери, которая из этого дома его никуда не выпускала, фантазия вообще оставалась единственным способом спасения и познания мира. Уже в три года он научился писать, в шесть — сочинил целый сборник рассказов, до наших дней, увы, не сохранившийся. Боязнь безумия была одним из главных его страхов — ведь в психиатрической клинике закончили свои дни и его отец, и позже его мать. Наверное, поэтому героями книг Лавкрафта всегда оказывались безумцы, которых вовремя не остановили, безумцы, так напоминавшие его самого. «Его безумие не было похоже ни на одну душевную болезнь, описанную даже в новейших, самых подробных и известных ученых трактатах, и сопровождалось расцветом умственных способностей, которые могли бы сделать его гениальным ученым или великим политиком, если бы не приняли столь неестественную и даже уродливую форму» («Случай Чарльза Декстера Варда»).

Слушать отрывок
«Хребты безумия»
Хребты безумия
Хребты безумия

Боязнь безумия была одним из главных его страхов — ведь в психиатрической клинике закончили свои дни и его отец, и позже его мать.

Умственных способностей Лавкрафту и правда было не занимать, но то ли из-за собственных страхов, то ли из-за переживаний чрезмерно оберегавшей его матери он еле окончил школу, а после смерти деда и вовсе бросил учебу и на пять лет заперся с матерью дома. Сам он «никогда не переставал стыдиться», что у него не было университетского образования, и нагонял упущенное как мог по великолепной дедовской библиотеке. Он, например, прекрасно разбирался в химии, но она нужна была ему по большей части для воображаемых арабских научных трактатов. Еще лучше он разбирался в литературе и, изучая Эдгара По, все глубже погружался в гротеск и арабески, из которых потом родится его собственная литература ужасов — родятся те ужасы, которые мы сегодня называем лавкрафтовскими.

«Самый древний и самый сильный страх — страх неведомого»

Демоны, Ктулху, воображаемые миры с труднопроизносимыми названиями, «высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване», которая ждет людей на краю Антарктики. Герои Лавкрафта раз за разом отправляются на поиски ужасного и прекрасного и снова находят там что-то гораздо выше своего понимания. Как ни странно, именно это и делает рассказы Лавкрафта столь современными. Он описывает человека, потерявшего контроль над собственной жизнью, потому что на самом деле эту жизнь определяет и диктует непознанное, что-то, чему и нормального имени-то не дать. И, возможно, сам он виделся себе не проводником в мир кошмаров, а кем-то вроде защитника — как тот слепой скрипач из рассказа «Музыка Эриха Цанна», который оберегает ткань мироздания от вторжения хтони.

Чем меньше современный человек оказывается способен контролировать собственную жизнь, тем больше в ней завораживающе лавкрафтовского. Потому что этот ужас — он еще и красивый. Он про возможность выйти за пределы познания, хоть на минутку увидеть «нечто, не принадлежащее земному миру с его серыми многоэтажными городами». Мишель Уэльбек в эссе «Г. Ф. Лавкрафт: против человечества, против прогресса», которое сам он называет своим первым романом, пишет о том, что монстры Лавкрафта всегда материальны и именно потому им раз за разом обречены проигрывать силы разума в виде сопротивляющихся безумию героев.

Сопротивление бесполезно, жизнь бессмысленна, мы одиноки, но единственное, что можно противопоставить материальному миру, — это способность вглядываться в космос в слабой надежде увидеть там что-то больше себя самого. Лавкрафтовские монстры пугают только с виду, на самом деле они признаки надежды на что-то большее, на мир более сложный, чем банальное общество потребления — деньги, секс, власть, — которое Лавкрафт всю жизнь глубоко презирал и из которого, даже вопреки своей воле, досрочно выпилился, отказавшись играть во все эти игры.

Слушать отрывок
«Алхимик. Сборник рассказов»
Алхимик. Сборник рассказов
Алхимик. Сборник рассказов

Лавкрафтовские монстры пугают только с виду, на самом деле они признаки надежды на что-то большее, на мир более сложный, чем банальное общество потребления.

Теперь-то мы, конечно, в самого Лавкрафта играем, как в игры. Как бы ни пытались поклонники фантастики сбросить его с корабля современности за расизм и некую воображаемую ограниченность, дело это столь же пропащее, как взрывать землю под своими ногами. У нас есть игры по Лавкрафту, сериалы по Лавкрафту, сериалы как бы по Лавкрафту, где его расизм переоценен и исправлен («Страна Лавкрафта» буквально только что вышла на HBO), аудиосериалы по Лавкрафту. Например, тот самый, пожалуй, самый сильный его рассказ «Случай Чарльза Декстера Варда» еще в 2001 году был превращен в игру «Necronomicon: The Dawning of Darkness», где надо было спасти героя от безумия, а в ноябре 2018 года на BBC его записали от имени детективного агентства как аудиоподкаст о поисках сбежавшего из психушки безумца.

Как бы ты ни повернул Лавкрафта сегодня, всегда оказывается, что, несмотря на невиданную напыщенность рассказов, их устаревший пафос и даже некоторую страсть к повторению, сама их материя абсолютно не устаревает. Снова и снова мы теряемся в этих сюжетах с головой, потому что они, очевидно, просто намного больше и неловкой фигуры самого мастера ужасов, и нас самих.

Добро пожаловать в мир историй от Storytel!

Вы подписались на рассылку от Storytel. Если она вам придётся не по душе, вы сможете отписаться в конце письма.

Вы уже подписаны на рассылку
Ваш адрес эелектронной почты не прошёл проверку. Свяжитесь с нами
Присоединяйтесь к рассылке историй Storytel

Раз в две недели присылаем дайджест нашего журнала

Нажимая на кнопку, вы соглашаетесть с условиями передачи данных