Жизнь
в историях

Дурацкая доброта: почему невозможно не любить Корнея Чуковского

31 марта

«Он с первых своих страниц обещал, что все будет хорошо, и никогда в этом не обманывал»: литературный критик Лиза Биргер рассказывает о Корнее Чуковском, которого невозможно не любить.

Корней Чуковский за чтением стихов. Переделкино, 1962 / Источник: litfund.ru

Корней Чуковский за чтением стихов. Переделкино, 1962 / Источник: litfund.ru

«Вся штука в том, что я ничего ниоткуда не списываю, никому не подражаю, ничего не подгоняю под чужие теории и не придерживаюсь казенных форм выражения», — объяснял Корней Чуковский сам себе в дневниках причины своего позднего успеха. Успех действительно пришел к нему после семидесяти, в последние десятилетия длинной, не всегда счастливой жизни: Ленинская премия, встречи с восторженными детьми и бывшими детьми, выросшими на его книгах, наконец, статус хозяина и хранителя всей детской литературы, который поддерживается до сих пор. И до сих пор в Переделкино в начале и в конце лета разжигают большой Чуковский костер, из которого совершенно шаманским образом рождается новая детская литература: здесь выступают поэты и писатели, читаются стихи, прыгают ряженые Айболиты.

Впрочем, те, кто застал костер еще времен Чуковского, говорят, что нынешний — только бледная его тень. Тот костер полыхал до небес, до самых верхушек деревьев, под музыку военных оркестров и выступление ученых медведей; приезжала Агния Барто и клоуны, Чуковский в костюме индейца и головном уборе с перьями, облепленный детьми, читал себя раннего, притворно забывая слова, — удивительно странный балаган, настоящий праздник.

Чуковский обожал праздники. Он был человеком большим во всех отношениях и все делал с размахом. «Чуковский Корней, Таланта хваленого, В два раза длинней Столба телефонного», — писал его школьный приятель Володя Жаботинский, будущий «национальный герой Израиля». И дочь Лидия Чуковская вспоминает об отце первым делом именно его громадный рост: «Сидя в лодке и потрагивая через борт прозрачную серую воду, мы прикидывали, бывало, на глаз: а если считать до глубины, до самого-самого бездонного дна — сколько тут окажется пап: шесть или больше?» Первое, что в нем запоминалось, — умение быть больше одного человека, вмещать в себя миры, превращать все кругом в заразительную игру, в которую включались как дети, так и взрослые.

Но когда он писал, его мир вдруг становился крошечным и уютным. Это касается и воспоминаний о литераторах его времени, которые в изложении Чуковского живут необычайно дружно, словно соседи на единой даче. Это тем более касается сказок, в которых всегда изобретается уютный понятный мир с пряничками. Поэтому, кстати, сказкам Чуковского так подходят рисунки Владимира Конашевича с его фактически лубочной миниатюрой: фигурки крошечные и при этом живые, словно городок в табакерке. «Муха-цокотуха, — писал Чуковский Конашевичу, — давно уже столь же моя, сколь и Ваша». Как и Бармалей, Айболит, Бибигон. Два огромных художника объединились, чтобы создать маленький мир.

Слушать отрывок
«О Чехове, Некрасове, Репине, Блоке, Пастернаке, Ахма...»
О Чехове, Некрасове, Репине, Блоке, Пастернаке, Ахматовой, Маяковском, Куприне, Андрееве
О Чехове, Некрасове, Репине, Блоке, Пастернаке, Ахматовой, Маяковском, Куприне, Андрееве
И. Е. Репин и Корней Чуковский с сыном Колей возле павильона «Египет» в усадьбе «Пенаты» в Куоккале / Источник: litfund.ru

«Буржуазная чепуха»

«Пошла муха на базар и купила самовар» — помните? И начался пир на весь мир, за который Чуковского чуть не закенселили большевики. В 1928 году Надежда Крупская объявила войну с «чуковщиной», но запретить Цокотуху пытались еще раньше, сразу после выхода в 1924-м, за прославление буржуазных праздников, идиллии «мещанских свадеб» и щедрости мухиных застолий. Сегодняшнему преданному читателю трудно представить, что самый детский классик был еще и одним из самых запрещаемых. Что всю жизнь он бегал по цензорам, пытаясь отстоять в своих сказках слова: одним не нравилось восклицание «Боже!» в «Мойдодыре», других возмущал Петроград и городовой, а третьим казалось, что, даже избавившись от пережитков прошлого, «Крокодил» сохранял слишком много радости, — строя социализм, не положено откликаться на всякую «буржуазную чепуху».

Даже когда от сказок его наконец отстали, Чуковский и воспарял, и падал с размахом: например, уже в шестидесятых задумал построить собственную Вавилонскую башню, пересказать Библию для детей, собрав писателей и художников в одно подарочное издание, причем ни разу не произнеся слов «евреи» и «бог». Книгу каким-то образом выпустили, а потом сразу запретили как пропаганду сионизма.

Слушать отрывок
«Муха-Цокотуха»
Муха-Цокотуха
Муха-Цокотуха

В 1928 году Надежда Крупская объявила войну с «чуковщиной», но запретить Цокотуху пытались еще раньше, сразу после выхода в 1924-м, за прославление буржуазных праздников, идиллии «мещанских свадеб» и щедрости мухиных застолий.

Приключения Крокодила Крокодиловича. Поэма для маленьких детей / рис. Ре-ми. Пг.: Издательство Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов, 1919 / Источник: litfund.ru

«Бедный я, бедный, неужели опять нищета?»

Еще сложнее было бы современному читателю представить, глядя на масштабы переделкинской дачи, что немалую часть своей жизни запрещаемый Чуковский прожил в бедности: каждый новый запрет означал новый виток обивания порогов редакций и цензурных комитетов. «Бедный я, бедный, неужели опять нищета?» — записывал Чуковский после статьи Крупской в 1929 году, когда стало очевидно, что сказки его не будут печататься. А в 1934-м, когда цензура и пресса в очередной раз обрушились на его «Крокодила» за аллегорическое описание Корниловского мятежа, в сердцах заносил в дневники: «Черт меня дернул написать „Крокодила“».

Слушать отрывок
«Крокодил. Телефон»
Крокодил. Телефон
Крокодил. Телефон

Немалую часть своей жизни запрещаемый Чуковский прожил в бедности: каждый новый запрет означал новый виток обивания порогов редакций и цензурных комитетов.

Спустя век трудно сказать, что это была такая уж плохая идея — написать «Крокодила». Уж наше собственное детство без «Крокодила» и «Бармалея» точно бы заметно обеднело. И нашим детям сказки Чуковского нужны не меньше — они одновременно завлекают сюжетом и понятны реалиями, просты и высоколитературны. Его строки моментально запоминаются — «Кто говорит? Слон. Откуда? От верблюда. Что вам надо? Шоколада!», — они точны, веселы и совершенно лишены пошлости.

Маршак отмечал, что Чуковский первый скрестил русский лубок и литературную сказку, его рифмы впервые рождались из фольклора, как в английской детской поэзии, которой Чуковский, как собственно и Маршак, был большой ценитель. «Крокодил», при всей своей нарочитой легкости, весь состоит из отсылок — и к детской песенке про «по улицам ходила большая крокодила», и к сатирическому рассказу Достоевского. Чтобы так убедительно притворяться простаком и изображать легкость, требовалось быть человеком по-настоящему высокой культуры.

Корней Иванович Чуковский в редакции еженедельника «Литературная Россия» / Источник: litfund.ru

«Тараторил как шаман»

Все дело, наверное, в том, что Чуковский начал писать для детей не из нужды, не по принуждению, а по любви. Еще не наступили времена жестокой цензуры, когда детская литература стала единственным убежищем. Более того, это убежище сам Чуковский, еще того не зная, и создал, придумав язык и форму будущим детским историям. Ну а в десятые годы прошлого века программа у Чуковского была совсем другая — перенести на русскую почву лучшее в любимой им английской литературе.

Полвека спустя писатель рассказывал, что начал придумывать сказку «жил да был Крокодил», чтобы утешить заболевшего сына Колю, который якобы попал под извозчика, и «тараторил как шаман», не задумываясь о форме стиха, рифме или точности эпитета, только чтобы отвлечь ребенка от болезни. Заговоры Чуковского работают и на взрослых — однажды ему удалось отвлечь Блока от больной ноги. Его строки словно созданы для бормотания, повторения: летит Комарик, горит фонарик, сразу к дедушке мохнатому толстопятые бегут, все спасены, зло посрамлено.

В его копошащемся обаятельном мире мелочей из какой-то комической финтифлюшки почему-то обязательно разрастается грандиозное зло, но в финале оно всегда посрамлено. Невозможно даже представить, как сильно Чуковский повлиял на нашу веру в хорошие финалы. Он с первых своих страниц обещал, что все будет хорошо, и никогда в этом не обманывал.

Слушать отрывок
«Айболит и другие»
Айболит и другие
Айболит и другие

В его копошащемся обаятельном мире мелочей из какой-то комической финтифлюшки почему-то обязательно разрастается грандиозное зло, но в финале оно всегда посрамле

Корней Чуковский. Тараканище / худ. В. Конашевич. Л.: «Детиздат», 1935 / Источник: litfund.ru

«Мои сказки действительно никому не нужны»

Сегодня эти сказки так и тянет читать как аллегории — но они почти никогда не задумывались таковыми. «Крокодил» написан где-то в 1916 году, а задуман был и того раньше, но все же современники уверенно читали его как иносказание о Корниловском мятеже. «Тараканище» был задуман в 1921-м, а опубликован в 1923-м — и в нем все равно видели смелую пародию на Сталина. О чем сам Чуковский, который «Сталина любил», с удивлением узнал только в 1956-м. «Крамольная» сказка чуть ли не единственная из всех его текстов свободно переиздавалась, даже когда весь остальной Чуковский был под запретом, — и в 1936-м, и в 1937-м. В 1930 году на Шестнадцатом партийном съезде ее процитировал сам Сталин, правда, не сославшись на источник, за что Чуковский — и не совсем в шутку — обвинил его в плагиате. Но, может, именно сталинское признание привело к тому, что вместо опалы и ареста Чуковский получил в Переделкино дачу и еще 30 лет жег там свой костер.

Слушать отрывок
«Детям от 2 до 6 лет. Бибигон»
Детям от 2 до 6 лет. Бибигон
Детям от 2 до 6 лет. Бибигон

«В голове у меня толпились чудесные сюжеты новых сказок, но эти изуверы убедили меня, что мои сказки действительно никому не нужны — и я не написал ни одной строки».

И только «Приключения Бибигона», последняя сказка Чуковского, написанная победным летом 1945 года, была попыткой актуального политического выступления, а в итоге стала комической неудачей. Сегодня за такой образ победы над фашистской Германией и вовсе, наверное, распяли бы. Героическое опять превращается в комическое, большое — в малое, лилипутик-герой скачет на утенке, сражается с грозным индюком, живет в игрушечном домике в зелененьком камзольчике.

Неудивительно, что «Бибигон» взбаламутил цензурное море, и больше Чуковский сказок не писал. Правда, по-настоящему он бросил их писать задолго до этого: когда в 1929 году клеймить «чуковщину» бросилась вся советская пресса, он вынужден был отречься от своих сказок публично, в «Литературной газете». А сразу после этого заболела туберкулезом любимая младшая дочь, Мурочка, — с ее смертью вдохновение оставило писателя окончательно. «В голове у меня толпились чудесные сюжеты новых сказок, но эти изуверы убедили меня, что мои сказки действительно никому не нужны — и я не написал ни одной строки».

Семья Чуковских / фот. Александр Лесс. 1956 / Источник: litfund.ru

Внимательный слушатель и увлеченный читатель

Впрочем, настоящей трагедией Чуковского можно считать не то, как стремительно он выбыл из детских писателей, а то, как надолго и накрепко в них застрял. Сам-то себя он считал детским автором в самую последнюю очередь. По первому рождению он был чрезвычайно талантливым критиком — возможно, лучшим в ХХ веке. Но, несмотря на свой огромный рост, взрывной характер и прямоту суждений, он был человеком слишком деликатным, чтобы осуждать живых. Поэтому предпочитал дожидаться, когда живые станут мертвыми, чтобы тут уж не стесняться в выражениях.

Его книга об Уолте Уитмене, книга о Некрасове были ему гораздо важнее всех крокодилов: «…я тайно ревную свои взрослые книги к детским. Я уверен, что моя книга о Горьком лучше „Мойдодыра“ и книга о Некрасове лучше „Крокодила“. Но этому никто не верит. „Крокодил“ разошелся в 250 000 экз., а „Некрасова“ и двух тысяч не разошлось!!!»

Слушать отрывок
«Царь Пузан»
Царь Пузан
Царь Пузан

Его книга об Уолте Уитмене, книга о Некрасове были ему гораздо важнее всех крокодилов: «…я тайно ревную свои взрослые книги к детским».

Книгу о Некрасове, которую Чуковский любовно писал почти десять лет, сегодня тем более не читают. «От двух до пяти» переиздается миллионами, а «О Чехове», труд зрелых десятилетий Чуковского, последний раз выходил в 2007 году. В идеально справедливом мире Чуковского не бросали бы, вырастая из «Мойдодыра», а читали бы и дальше, потому что и во взрослых своих текстах он безупречно точно оценивает и безукоризненно работает с языком. Его «Высокое искусство» об искусстве перевода и «Живой как жизнь» о русском языке — это настоящие учебники говорения и в целом того, как устроена речь, что в ней должно быть и чего быть не должно. А еще он замечательно писал о современниках — тех, с которыми дружил и встречался, а дружил он, кажется, со всеми. Настоящей сверхсилой Чуковского оказалась способность быть внимательным слушателем и увлеченным читателем.

Портрет Лидии Корнеевны и Корнея Ивановича Чуковских / Источник: litfund.ru

Спасительная любовь к литературе

«В период черных годов 1919–1921 я давал оглушенным и замученным людям лекции Гумилева, Горького, Замятина, Блока, Белого», — записывал в дневниках Чуковский. Дневники, которые он вел всю жизнь, — свидетельство огромной, спасительной любви к литературе. «Мне больно видеть у себя на полке книгу, которой я еще не проглотил!» — вздыхал Чуковский. Всю жизнь он заботился об устройстве слабых: «Опять я бегаю и хлопочу о старушках, а жизнь проходит, я ничего не читаю, тупею. Какая дурацкая у меня доброта!» Ну и внимательно записывал свои разговоры с писателями. При жизни из них выросли книга «Современники», изданная в 1963-м, любовные рассказы о Чехове, Ахматовой, Блоке, Пастернаке, где все они предстают в первую очередь прекрасными людьми. Эти рассказы сохранились в фонограмме, где текст начитан самим автором: мягкий выговор, безупречная русская речь.

Даже если он говорит о ком-то плохо, например пишет о мелком, подражательном стиле Замятина, то и это делает ласково: «Я, по крайней мере, бываю искренне рад, когда увижу его сытое лицо». А уж хвалил он тем более взахлеб, даже под конец жизни, когда способность воспринимать и любить тексты уже стирается. Вот он в 1960-м впервые читает по-английски «The Catcher in the Rye» («о мальчишке 16-ти лет, ненавидящем пошлость и утопающем в пошлости»): «И как написано!! Вся сложность его души, все противоборствующие желания — раздирающие его душу — нежность и грубость сразу». А вот Солженицын, которого Чуковский искренне опекал, читает ему поэму «Прусские ночи», и слушателя сносит «огромной мощью таланта»: «Буйный водопад слов — бешеный напор речи — вначале, — а кончается тихой идиллией: изнасилованием немецкой девушки».

Слушать отрывок
«Корней Чуковский»
Корней Чуковский
Корней Чуковский

Всю жизнь он заботился об устройстве слабых: «Опять я бегаю и хлопочу о старушках, а жизнь проходит, я ничего не читаю, тупею. Какая дурацкая у меня доброта!»

Даже в дневниках Чуковского, не говоря уже о текстах, всегда поражает, насколько его самого там, кажется, нет. Он никогда не выпячивает себя, всегда как будто самоустраняется из рассказа. Есть знаменитая история, как его обидел Набоков, изобразив в мемуарах комическую сценку, как Чуковский с непередаваемым русским акцентом пытался поговорить об Оскаре Уайльде с Георгом V. Чуковский ответил, что, хотя разговора такого, конечно, не было, он мог бы быть. «Я был очень нескладен: в дырявых перчатках, не умеющий держаться в высшем обществе — и притом невежда, как все газетные работники, — невежда поневоле, самоучка, вынужденный кормить огромную семью своим неумелым писанием». Набоков передал извинения, моральная победа, как всегда, осталась за Чуковским.

Она остается за ним и поныне. У него было удивительное все-таки умение изображать любой мир как ласковый и дружный. Все здесь существуют вместе, все едины. Этого единства, взаимной теплоты в современном пространстве очень не хватает. Как ни велик был Чуковский, как ни высоко горел его костер, всех ему не обогреть. Но как хорошо, что иногда к этому теплу можно возвращаться.

Добро пожаловать в мир историй от Storytel!

Вы подписались на рассылку от Storytel. Если она вам придётся не по душе, вы сможете отписаться в конце письма.

Вы уже подписаны на рассылку
Ваш адрес эелектронной почты не прошёл проверку. Свяжитесь с нами
Присоединяйтесь к рассылке историй Storytel

Раз в две недели присылаем дайджест нашего журнала

Нажимая на кнопку, вы соглашаетесть с условиями передачи данных