Жизнь
в историях

«А попробуй в ямб пойди и запихни…»: Алиса Ганиева о том, как Владимир Маяковский реформировал русский язык

Писатель Алиса Ганиева рассказывает о Владимире Маяковском – кузнеце нового языка, ниспровергателе основ, революционере, эпатажнике, экспериментаторе, перформансисте, эстраднике и суперзвезде.

Владимир Маяковский — блог Storytel

Владимир Маяковский в роли Хулигана из кинофильма «Барышня и хулиган» / Источник: litfund.ru

Владимир Маяковский — удивительный пример того, как восприятие большой литературной фигуры может перевернуться с ног на голову всего за одно столетие. Сто лет назад Маяковский — кузнец нового языка, ниспровергатель основ, революционер, эпатажник, экспериментатор, перформансист, эстрадник, суперзвезда. За ним носятся орды поклонников, подростки и студенты цитируют его стихи наизусть километрами, на его литературных выступлениях образуется такой ажиотаж и толкучка, что толпу приходится упорядочивать конной полиции!

И вот через век (спасибо советской школьной программе) Маяковский для многих — забронзовевший монумент, набивший оскомину классик, вышедший из моды пропагандист, уступивший первый ряд литературного канона менее удачливым при жизни современникам.

За идеологическим мясом его стихов, за кутерьмой прокламаций и агитаций наш замыленный глаз как будто не замечает поразительной модности, актуальности и радикальности Маяковского как словоноватора.

Владимир Маяковский / Источник: litfund.ru

Впрочем, стихи его сейчас нередко сравнивают с текущей рэп-поэзией, шалуны от фристайла с удовольствием зачитывают его стихи под правильный бит, а рекламщики со смаком подражают его рифмованным лозунгам времен «Окон РОСТА» — низовая и высокая культуры как будто идут на сближение. И тем не менее поэтический метод Маяковского сложно ужать и впихнуть в столь узкие рамки. Новаторству его языка посвящены тонны монографий, статей, научных и не очень научных работ, взять хотя бы книгу Григория Винокура «Маяковский — новатор языка».

По собственному признанию, Маяковский, с одной стороны, хотел оторваться от устаревшего по большевицким установкам языка интеллигенции, от традиционной образности Фета и Гумилева, от грез и роз, а с другой — все же не опускаться совсем до малограмотных масс. Он хотел ухватить баланс между понятностью стиха и высотой поэтической ноты. И тут начинается самое трудное:

Говоря по-вашему,

рифма —

вексель.

Учесть через строчку! — 

вот распоряжение.

И ищешь

мелочишку суффиксов и флексий

в пустующей кассе

склонений

и спряжений.

Известно, что Маяковский обстругивал ритм, пока ходил пешком. Сочинял в такт своему широкому шагу. Искал «речи точной и нагой».

Вычешут…

и опять кряхтят они:

любят ямбы редактора лающиеся.

А попробуй

в ямб

пойди и запихни

какое-нибудь слово,

например, «млекопитающееся».

Слушать отрывок
«Избранное»
Избранное
Избранное

Известно, что Маяковский обстругивал ритм, пока ходил пешком. Сочинял в такт своему широкому шагу. Искал «речи точной и нагой».

Маяковский полным ходом изобретал новую языковую реальность — под стать социальной. Как он выразился, выступая на митинге 1918-го года: «О новом надо говорить и новыми словами. Нужна новая форма искусства». Или как писал в статье «Как делать стихи» 1927-го года: «Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий, придуманный для шопотка, распирающий грохот революции! <…> Нет! Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику — вместо напева, грохоту барабана — вместо колыбельной песни».

Так как же именно этот Маяковский, как будто ставший теперь скучным и привычным, скандализировал общество и реформировал язык? Опять-таки об этом многажды раз сказано, но вспомним по порядку.

Во-первых, «лучшему и талантливейшему» свойственно необыкновенное изобилие слов с увеличительными и уменьшительными суффиксами:

Очень мне надо

сияньем моим поить

земли отощавшее лонце!

Пройду,

любовищу мою волоча.

Глаза у него превращаются в глазенки, чай в чаишко, мысли в мыслишки, бог в «божишку» и в «божище», ад в «адки» и в «адища», а «любовь» в «маленький, смирный любеночек».

А я,

бездомный,

ручища

в рваный

в карман засунул

и шлялся, глазастый…

Во-вторых, Маяковский либо обрезает слова до самого корня, либо удлиняет их в многосоставные лексические чудища.

С одной стороны: «годов легендарь», «советская нищь»,

Засадила садик мило,

дочка,

дачка,

водь

и гладь…

А с другой — «змея двухметроворостая» и «старомозгий Плюшкин».

С одной:

Носятся нэписты
в рьяни,
в яри…

С другой — «мясомясая быкомордая орава» и 

Дом,
Кшесинской
за дрыгоножество

подаренный…

Глаза у него превращаются в глазенки, чай в чаишко, мысли в мыслишки, бог в «божишку» и в «божище».

В-третьих, Маяковский не оставляет в покое глаголы, потроша их и украшая приставками до полной маскировки и перелицовки:

Граждане,

у меня

огромная радость.

Разулыбьте

сочувственные лица.

…Я и не заметил в бешеном скаче:

у меня из-под пиджака

развеерился хвостище

и вьётся сзади,

большой, собачий.

Слушать отрывок
«Про это. Читает Лиля Брик»
Про это. Читает Лиля Брик
Про это. Читает Лиля Брик

Эти бесконечные «разулыбьте», «развеерился», «искрестилась», «испавлинятся», «изэлектричат», «испозолочено», «расперессорить», «распрозаявиться», «волоса луною высиня» в избыточности своей открывают широчайшее поле для самых неожиданных рифм.

Что уж говорить о глаголах-самородках, глаголах-окказионализмах, глаголах-мутантах, рожденных от совершенно неожиданных существительных:

Вокруг меня —

авто фантастят танец,

вокруг меня —

из зверорыбьих морд —

еще с Людовиков

свистит вода, фонтанясь.

Не говоря уже о всяческих «кто дням велел июлиться?», «штыками иглясь», «попишем, подпишем, гроссбухнем!» и тому подобном пиршестве глагольного креатива.

В-четвертых, Маяковский — это, конечно, еще и нестандартные прилагательные. Помимо вышеупомянутых составных и многоэтажных гибридов («Толпа — пестрошерстая быстрая кошка», «Эскадры / верблюдокорабледраконьи. / Плывут. / Иззолочены солнечным Крезом»), у него частенько попадаются как бы неправильные или самодеятельные определения: «…ощутил плечами тяжесть подоконничьих камней», »Глаз ли померкнет орлий?», «Я вам переведу звериный рык, / если вы не знаете языка зверячьего».

Вот и вечер

в ночную жуть

ушел от окон,

хмурый,

декабрый.

В-пятых, Маяковский даже к финским скалам бурым обращался с каламбуром. Вспомним его «набе-бе-белился» (от Бебеля). Или реплику солнца из «Необычайного приключения»:

Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!

В общем, неологизм на неологизме, словоновшество на словоновшестве. И все это — в волевом подчинении социальному заказу.

В-шестых, Маяковский не церемонился со словообразованием до такой степени, что формировал множественное (да и единственное) число существительных, как ему вздумается, по-фольклорному — «людьё», «дамьё», «многопудье».

В-седьмых, сравнивал несравнимое: «Где роза есть нежнее и чайнее?», «Дантова ада кошмаром намаранней…».

В общем, неологизм на неологизме, словоновшество на словоновшестве. И все это — в волевом подчинении социальному заказу. Уж с какой бы жадностью поэт окунулся в современную лексическую реальность! Какие бы залихватские выкрутасы он завернул из брекзитов, боброедок, выселяторов, похорошелл, ковидиотов, обнуляйтеров, антипрививочников, антипоправочников, волеиспражнений, локдаунов, бумеров, френдзон, тиктоков, чипизаций, победобесий, бессрочек из «я не устал — я нюхожук», из «землю есть из горшка с цветами», да мало ли наше прекрасное коллективное бессознательное успело слепить мемов и окказионализмов!

Слушать отрывок
«В. Маяковский, работник революции»
В. Маяковский, работник революции
В. Маяковский, работник революции

Его Наташу бы будили коты апокалипсиса, его шаманы бы шли и шли на Москву, его мороженое радужилось бы и радужнело всеми цветами, а уж как бы он оттянулся на ракете Илона Маска! Строчка «сэр Макдональд пошел церетелить» зазвучала бы совсем не так, как сто лет назад, вместо гениальных «муссолинить» или «гучковеет и откеренщивается» появилась бы какая-нибудь «димонизация» (сразу вспомнилось «ему лишь взмедведиться может такое» из поэмы «Про это»). А вместо «шумит, как Есенин в участке» — шумел бы совсем другой известный человек, к примеру актер, тоже на «Е».

Слово за словом

из памяти таская,

не скажу

ни одному —

на место сядь.

Как бедна

у мира

слова мастерская!

Подходящее

откуда взять?

Вот Маяковский и вытаскивал из самих кладовых и запасников великого и могучего, рассыпая кругом семена новых крылатых выражений и оборотов. Теперь каждый второй признается, что наступал на горло собственной песне, на вечеринках в честь дней рождений, во время хмельных тостов желая другу «светить — и никаких гвоздей», а его «о времени и о себе» и вовсе вошло в бытовой обиход, почти потеряв авторство.

Таким образом, Маяковский остался с нами навсегда. Пусть и не на первом месте литературной иерархии, пусть не идейным светочем, но и не просто вышедшим из моды и скинутым с парохода советским поэтом.

Он — внутри того языка, которым мы говорим, мыслим, рифмуем, проклинаем и восхваляем.

Очень мне надо
сияньем моим поить
земли отощавшее лонце! –

восклицал Маяковский устами солнца.

Так и происходит. Поил и продолжает поить. А лонце радуется.


Добро пожаловать в мир историй от Storytel!

Вы подписались на рассылку от Storytel. Если она вам придётся не по душе, вы сможете отписаться в конце письма.

Вы уже подписаны на рассылку
Ваш адрес эелектронной почты не прошёл проверку. Свяжитесь с нами
Присоединяйтесь к рассылке историй Storytel

Раз в две недели присылаем дайджест нашего журнала

Нажимая на кнопку, вы соглашаетесть с условиями передачи данных