Блог
Storytel

Исцеляющие переживания: отрывок из книги "Я была в твоей шкуре"

21 декабря

В Storytel вышла книга Татьяны Марковой и Ольги Каверзневой «Я была в твоей шкуре. Долгая дорога в сторону жизни». Это истории двух мам, попавших в сходные обстоятельства, но в разное время, в разных странах и с разным итогом борьбы за жизнь своих детей. Авторы книги старались показать на собственных примерах, как опыт одной, уже пережившей драму, помогает другой справиться с внезапно обрушившейся бедой.

Исцеляющие переживания: отрывок из книги "Я была в твоей шкуре" — блог Storytel

Исцеляющие переживания: отрывок из книги "Я была в твоей шкуре"

С разрешения авторов мы публикуем два отрывка из книги, которая в печатном варианте вышла в издательстве «Бослен».

Отрывок из рассказа «Кармель» Татьяны Марковой

В конце июня 1988 года в Москве стояла изнуряющая жара.

Она села в троллейбус на остановке Шмитовский проезд, огляделась и заметила, что на нее смотрит молодой мужчина. Светлые глаза, тонкая кость, русые волосы. Совершенно в ее вкусе. В другое время этот взгляд был бы ей приятен. Но не сегодня. У нее был всего час свободного времени и определенная цель: успеть доехать до Белорусского вокзала — передать курьеру с кафедры зачетную ведомость по преддипломной практике и вернуться обратно. Кроме того, она была не при параде и вовсе не хотела, чтобы на нее обращали внимание. Застиранная, неопределенного цвета майка, синяя линялая юбка на резинке, растоптанные босоножки. Наряд скорее для дачи, чем для взглядов незнакомых мужчин. Она это понимала, но ее это не трогало. Ее давно перестали интересовать мужчины. Правда, в последнее время она с недоумением ловила на себе их заинтересованные взгляды, удивлялась этому вскользь и тут же забывала.

Так было и на этот раз. Она села и закрыла глаза. Но успокоение не наступало. Она чувствовала, что незнакомец продолжает неотрывно смотреть. Ей стало отчего-то неловко. На очередной остановке она неожиданно для себя вскочила и быстро пошла к выходу.

Когда подъехал следующий троллейбус, она устроилась на задней площадке, тут же забыв и о мужчине, так смутившем ее, и о своем непонятном поступке.

Троллейбус пересекал площадь 1905 года. В разгар выходного дня по переходу двигалась толпа людей. Вдруг она увидела, что какой-то пешеход отчаянно машет рукой, и сразу поняла, что это — он. И машет он — ей. Машет, чтобы она вышла! «Этого не может быть, — успокоила она себя. — Как можно увидеть с улицы того, кто едет в троллейбусе?» Но жесты были такие определенные, что она сделала шаг к выходу… и опять вспомнила про свой внешний вид. «Он слишком хорош для меня. И слишком молод», — вынесла она себе, сорокалетней, окончательный приговор. Двери троллейбуса закрылись.

Слушать отрывок
«Я была в твоей шкуре»
Я была в твоей шкуре
Я была в твоей шкуре

Ровно через час она уже сидела у постели пятилетнего сына, придерживая иглу капельницы. Неврологическое отделение детской больницы жило в своем обычном ритме. Но не она!

Ровно через час она уже сидела у постели пятилетнего сына, придерживая иглу капельницы. Неврологическое отделение детской больницы жило в своем обычном ритме. Но не она! Ей было трудно дышать. Она вспоминала, как вылетела из троллейбуса на следующей же остановке, как бежала обратно, как металась по этому распроклятому переходу. Как поняла, что увидеть ее можно было, только если очень хотеть увидеть! Как ею овладело безумное отчаяние невозвратимой потери…

И вдруг пришли стихи. Именно пришли. Все строки сразу. Судорожно на каком-то клочке бумаги она стала записывать без единой помарки свое первое в жизни стихотворение:

Когда в толпе распаренной Москвы

Мелькнет вдруг человека отраженье,

Не сможешь сделать встречного движенья

К единственному, может быть, увы…

И тут же задохнешься от тоски

Живого по живому безнадежной,

От мысли, что казалась невозможной, –

Тебе был этот взгляд и взмах руки!

Она успокоилась, и ее жизнь снова вошла в привычную тягостную колею.

Через неделю ее сын умер.

Отрывки из главы «Про горе» Ольги Каверзневой

Дневник Ольги 23.12.2016

Утром 22-го уже в куртке, сапогах, шапке все никак не могла сосредоточиться. Казалось, что забыла что-то жизненно важное. В прихожей прощаясь наспех с мамой, слушая вполуха ее напутственные слова про что-то очень важное, вдруг побежала наверх в гардеробную. Там в панике огляделась и наткнулась взглядом на сумку цвета хаки, на большом ремне, с карабином, карманами, которую купила для сафари в Африке. Она лежала на пуфике вся какая-то расхристанная, разухабистая. Пнула пуфик ногой, и она под тяжестью карабина, потянувшего вниз, с грохотом сползла на паркет. Жизненно важное перестало быть таковым.

В аэропорту почти ничего не помню. Саня водила меня от стойки регистрации до безопасности и паспортного контроля словно маленького ребенка или, наоборот, как старушку. Конечно, мне было 120 лет и я устала жить, не понимала зачем и, самое главное, как.

В самолете слегка забылась, что для меня редкость. Сказалась неспанная ночь: легла от силы минут на сорок, просто для того чтобы принять горизонтальное положение, и уснула. Просыпаться было мучительно, но надо было лететь. В самолёте сквозь дрёму слышала, как разносят еду, потом предлагают товары из дьюти-фри. Попросила воды. Есть не могла. Но и пить не смогла тоже. Так и сидела с полным ртом, давилась, пока не проглотила, когда объявили посадку. Мне было страшно — выходить, смотреть на Митю и слышать от него новые подробности.

Сняли чемоданы с ленты и побрели к выходу. Перед раздвижными дверьми в мир рождественского нарядного Брюсселя затормозила, бросилась в туалет, оставив Саню с вещами и в недоумении, хотя, наверное, она всё понимала. В туалете стала фанатично умываться холодной водой. Казалось, она меня взбодрит. Слегка побила себя по щекам. Немного отлегло.

Вытерла лицо бумажным полотенцем на выходе. Митя ждал. Обычный такой Митя — спокойный, рассудительный, как всегда. Сероватый, конечно, да и мы были не лучше, думаю.

Саня водила меня от стойки регистрации до безопасности и паспортного контроля словно маленького ребенка или, наоборот, как старушку. Конечно, мне было 120 лет и я устала жить, не понимала зачем и, самое главное, как.

— Пойдемте выпьем кофе и поедим, — предложил он довольно бодро, поцеловав нас. Отказалась, тошнило от мысли о еде. Но Саня вдруг согласилась, и мы сели в кафе. Пока шли к нему, Митя рассказал спокойным, деловым тоном, что Петя спит в общежитии, где нам дали две комнаты и сегодня дадут еще, а он уже был в госпитале, видел Нину, разговаривал с врачами. Сделали ещё раз пункцию. Они не доверяли врачам в Люксембурге — решили ещё раз проверить, а вдруг… Но и их пункция подтвердила лейкемию. Взяли кровь на сложный генетический тест, который решит Нинину судьбу. Оказывается, есть разные виды этой болезни — те, которые в настоящее время полностью вылечиваются, и такие, которые… нет. Тест будет готов через две недели, уже в новом году.

А еще этот тест называется «Филадельфия». Назван так из-за наличия или отсутствия филадельфийской хромосомы, которая решает все. И ее быть не должно! Кстати, в Филадельфии мы с Митей были. Заезжали, путешествуя по Америке. Там потрясающий частный музей импрессионизма. Такие дела, как написал бы мой любимый американский писатель Курт Воннегут из штата Индиана…

Митя пошел за кофе и бутербродами. Сидела на стуле, повернутом к выходящим из дверей зала прилета, наблюдала за радостными встречами, поцелуями, готовностью прибывших и встречающих ринуться в праздничное гулянье прямо из аэропорта. Думала, как прожить эти четырнадцать дней, как не свихнуться, как никому не показывать свой страх.

Очнулась от движения, которое заметила краем глаза. Митя стоял у стола — снимал тарелки и чашки с подноса, и те дрожали мелкой дрожью, слегка позвякивая, в его руке. Смотреть на это было невыносимо, отвернулась и полезла в сумку, будто что-то искала. Увидела, что Саня делает то же самое. Ведь ничего, совсем ничего в его поведении, голосе, походке не выдавало испуганного, растерянного, ударенного судьбой человека. Только вот руки. Но мы отвернулись. Мы не видели. Мы видели по-настоящему сильного мужчину, который съел бутерброд, выпил кофе и был готов к войне.

Дневник Ольги 24.12.2016

Смерть — это то, что бывает с другими. Иосиф Бродский

Из Брюссельского аэропорта поехали сразу в университетский госпиталь. Оказалось, что близко, практически на окраине, и не надо по вечным пробкам пробираться через город. Детский корпус отдельный, но имеет, как я выяснила уже через пару часов, сложную коридорную связь с основным зданием, где лечатся взрослые, находится кафетерий, магазинчик, аптека и даже парикмахерская. Все отделения корректно не имеют названий. Только номера. Расшифровку номеров можно посмотреть на специальном стенде в холле. Когда человек идет в какое-то отделение, то только он, врачи и обслуживающий персонал, соответственно, знают, куда идут.

Митя повел нас в отделение детской гематологии и онкологии, куда поместили Нину, следуя указателям с нумерацией. Он уже знал наш номер. Двери в отделения открываются по звонку с внешней стороны или магнитными карточками, которые нам выдали уже на следующий день. С их помощью можно также заезжать на больничный паркинг бесплатно.

Нина была бледная и растерянная, но страшно обрадовалась нам с Саней. Прижимала к себе так крепко, что трещали ребра. В этом отделении все палаты индивидуальные, с душем и туалетом, с обязательным тамбуром, где посетители надевают одноразовые халаты, если надо, маски, протирают руки спиртовым раствором из диспенсера, прикрепленного к стене. Халаты стопкой сложены на полке, рядом коробка с масками и коробка с перчатками. Медсестры заходят, всегда надевая одноразовые халат, маску и перчатки, даже если они делают это по 100 раз на дню, чтобы не переносить возможные инфекции и бактерии из одной в другую. Они-то ходят в разные палаты. Кроме нас, ближайших родственников, заходить к ребенку можно только одному постороннему посетителю для соблюдения безопасности. И тогда на двери висит зеленое яблоко. Но если ребенок болен — у него инфекция, температура, — ему на дверь вешают красное яблоко. И это означает, что посещения запрещены. В палате могут быть только родители. Родители, кстати, могут находиться круглосуточно. Есть диван, постельное белье, подушка.

Мы уселись рядком на диван рядом с Нининой кроватью. Было тяжело. Да что там тяжело. Паскудно было. Отвлекались вязкими рассказами о бытовых мелочах. Обсуждали планы, уже расписанные врачом. В ближайшие два дня нужно было провести несколько важных исследований: МРТ, КТ, УЗИ всех органов, ЭКГ сердца. Я удивилась, когда же врачи успеют все сделать, ведь на носу Рождество. Мне всегда казалось, что в Европе уже к 20 декабря рабочая жизнь замирает, уступая место веселью, ярмаркам, глинтвейну и иллюминации. Главная врачиха, профессор, с абсолютно невыговариваемой фламандской фамилией, ростом под два метра, худая, моложавая, в короткой юбке и сиреневых колготах, удивилась моему удивлению. Приподняла слегка насмешливо бровь и сказала: «В нашем отделении нет выходных и праздников, мы работаем круглосуточно, поэтому Ваши волнения напрасны». И так строго и четко это произнесла, что мне стало как-то немного легче, будто она взяла часть груза ответственности на себя, разделила с нами. Мы тут же дали ей прозвище — Долговязая. Ну абсолютно невыговариваемая фамилия.

Нина хотела есть, больничная еда ей не нравилась, и мы ушли с Митей в кафетерий, где я впервые за последние сутки выпила кофе и съела бутерброд. Мы сидели за маленьким столом напротив друг друга. Кругом было шумно и полно народа — больных и их посетителей, на нас никто не обращал внимания. Митя гладил мне пальцы. Он ничего не мог мне обещать, ничего. И я ему тоже. «Нужно Нине купить подушку, — прервал он наше молчание, — она сказала, что больничная очень неудобная, спать совсем невозможно. Я узнал, какую подушку ей можно — только синтетическую. Пуховые запрещены — в них могут завестись клещи, бактерии». Я поняла, как сейчас любая бытовая тема спасает нас от отчаяния. С воодушевлением мы полезли в интернет искать ближайший магазин. Да, нужно ехать за подушкой, нужно купить наволочки к ней, постирать их в общежитии, погладить, нужно купить продукты, чтобы готовить себе и привозить Нине. Список дел взбодрил, придал смысла, наполнил вакуум движением. А любое движение, как вещает реклама Nike, — это жизнь.

И это главное.

Пока мы были в кафетерии, Саня поговорила с Ниной как старшая сестра — спокойно, рассудительно, но жёстко. Она умеет. Сказала, что если она хочет, если ей это очень важно, то надо обо всем спрашивать врачей или нас, родных. Не надо лазить в интернет и искать в нем ответы. Это неверный путь, потому что слишком много искаженной и недостоверной информации там. И уж тем более советоваться с подружками. Нина обещала. Мы пришли в палату с едой и, накормив проголодавшихся девочек, засобирались уходить — нужно было успеть до закрытия магазинов купить подушку. Уже у самых дверей Нина нас окликнула.

— У меня есть вопрос: я умру?

— Нет, — выкрикнули мы одновременно и даже засмеялись. — Ты не умрешь.

— Ты выздоровеешь и проживешь прекрасную жизнь, но сейчас надо за нее побороться как следует. Ты умеешь, ты же боец, спортсменка! — добавила я и удивилась своему абсолютно уверенному голосу без дрожи, без истерических нот.

Потому что я не могла думать по-другому.

Я была в твоей шкуре
Оценка пользователей приложения Storytel
Добро пожаловать в мир историй от Storytel!

Вы подписались на рассылку от Storytel. Если она вам придётся не по душе, вы сможете отписаться в конце письма.

Вы уже подписаны на рассылку
Ваш адрес эелектронной почты не прошёл проверку. Свяжитесь с нами
Присоединяйтесь к рассылке историй Storytel

Раз в две недели присылаем дайджест нашего блога

Нажимая на кнопку, вы соглашаетесть с условиями передачи данных